от товарищей своих,Казался светом солнечным из окон. И был так нежен, и глубок, и тихОгонь очей, и сами очи сини,Что умолкает и тускнеет стих. А я не забываю и поныне,Задумавшись и грезя наяву,О безупречном профиле богини. И оттеняющие синевуПушистые ресницы днем и ночьюЯ буду прославлять, пока живу, И не умерю болтовню сорочью!А носик милой! Так прекрасен! Ох,Прекраснее не увидать воочию! А ротик! И у многих он не плох,Но отрицать попробуй-ка, посмей-ка:Сей — сотворил собственноручно Бог! И язычок, как розовая змейкаМеж совершенных зубок-жемчугов,Как патока, поблескивает клейко. А ветерок дыхания таков,Что мнится — словно луговые дали,Благоуханьем полнится альков. А подбородок, шейха и так дале...Забыли б вы все прелести менад,Когда бы эту прелесть увидали! Рассказывать ли далее подрядВедь искренности публика не рада.И не за ложь, за истину бранят. Вестимо, откровенничать не надо,Я в сем удостоверился давно,Однако ж откровенье мне — услада. А красота как доброе вино.О тонкий стан, о шелковая кожа!Подумаешь — и на душе хмельно. Но, рядышком с красавицею лежа,Не видел я подруги ниже плеч,Боясь отбросить одеяло с ложа. То холодел я, то горел, как печь,Но не касался до прекрасной, в страхеНапасти снова на себя навлечь. Ронял я, изнывая, охи-ахи,Но не решался перейти пределИ был, как злоумышленник на плахе. Лежал и шевелиться я не смел,Как будто то не ложе, но могила.И сам от страха был мертвецки бел. Картина эта деву рассмешилаИ молвила она: «Велик твой страх.Иль, может, я — великая страшила? Ты поначалу мчал на всех парах.Иль из другого
